«Я снова открываю дверь …»

Я снова открываю дверь

как вкусен воздух ненасытно!

Всё будет хорошо теперь.

И так легко и очевидно

жить просто. Просто жить – как петь,

мимо базарных отношений

неся таинственную клеть

грудную – с эрами терпений.

1998

«Я повторяю, что весна проходит…»

Я повторяю, что весна проходит

чудесно, что акации цветут

уже три дня. А в небе происходит

гроза, прекрасная, как Божий суд.

Что можно выбегать вослед собаке,

схватив струну тугую – поводок,

и путешествовать в зеленые овраги,

смеясь и плача небу на восток.

Я повторяю, превращаясь в эхо,

звуча всё тише между двух столиц:

Опять пообещай ко мне приехать –

из небылиц…

1994

«И губы распухли – натружены речью…»

Памяти Михаила Богина

И губы распухли – натружены речью

тебе – ну послушай, расслышь!

Семь тысяч ночей без тебя, искалеча

суть сути своей. Это лишь

лишь жизнь моя – неповторимая жажда

любви, это только любовь.

Семь тысяч ночей ожиданья: однажды

сольемся, как реки, и вновь —

так нерасторжимо – объятия каждой

молекулой, духом един

мир любящих радостно так и отважно

и вечно – как Бог Элохим.

Семь тысяч свечей не сгорают, но трачу

еще – я, твоя не жена.

Ты – плача стена моя, горького плача…

Стена.

1994

РЕШЕТЧАТЫЙ СОНЕТ

За мной следит решетчатая тень

с усердием шута, что парадоксы

плетет без умолку для царской пользы,

надев колпак дурацкий набекрень.

А пользы – чуть. Гораздо больше позы.

И мне играть с узором темным лень.

Куда занятней – спорить целый день

о разности поэзии и прозы.

Но все-таки: она за мной следит!

Решетка, сито, сеточка… – Магнит,

что тянет за собой зрачки и волю.

Поймать меня, просеять через боль,

наверно, метит. Ну и шут с тобой! –

Срифмую и рукой глаза прикрою.

1975

«Я проживу таинственно…»

Я проживу таинственно,

где волны пьют валун,

зорничник темнолиственный,

светлеющий ревун.

Где зори только светлые

под пересвисты птиц,

где – нищая, безбедная –

к траве прильнула ниц.

Где вы ничем не ранили,

где даден хлеб и дом.

Я проживу заранее.

И улыбнусь потом.

2002

«В конспиративные года…»

В конспиративные года,

накухонные, хламовые,

с «Гамзой» горячечной, и – в дар

пучком – цветами клумбовыми.

С издатом «там» и «сам». – Когда

вернуть?» – «Уже через четыре» –

«Дня?» – «Нет же, часа». – Ты куда?» –

«Зря телефон вы не накрыли

подушкой». – «Что?!» – «Люблю, люблю…» –

«Ты только ничего не бойся,

не бейся». – » Я совсем не сплю». –

«Бессонница. Гомер…» – Укройся,

вот так, плотнее: кот-баюн

всех убаюкает – не спросит,

очнемся: сын – цинично-юн –

из Штатов письма шлет. И осень

1990

«Какая смутная зима!…»

Какая смутная зима!

И серый снег, и небо серо,

и серой кажется сама

вся жизнь моя. Совсем не дело,

а слово кажется судьбой.

И одинокой иностранкой

бреду я по зиме домой,

где дочь смеется в желтой рамке.

Тиберий вспомнился, что так

был равнодушно занят царством.

Он не мешал распять Христа,

но не казнил за христианство.

1998

«Глупый муж с уродливой женой…»

Глупый муж с уродливой женой.

Боже мой, что может быть скучнее?

Вот опять он за ее спиной

четвертак заначил, чтоб вольнее

выпить, загулять, заколбасить,

побрататься в угловой пельменной,

«Только не бросай меня» – просить

женщину случайную (О, жено,

не рыдай!). У двери одному

долго слушать тишину за нею…

Господи, прости ты глупому!

Как жена прощает. Горько реет

над балконом свитер-самовяз.

У жены мигрень и депрессуха,

и круги у равнодушных глаз.

Тридцать семь уже. Почти старуха.

Глупый муж с уродливой женой

и не помнят, как они любили,

и всю ночь лежат к спине спиной.

… тили-тили-тесто… жили-были…

1989

ЛАМЕНТАЦИЯ

Молчит мой пыльный телефон,

посколку ты – не телепат.

Но если ТАК потребно – ВСЁ возможно.

Завороженно, как в окно острожник,

гляжу: рука там вскруживает диск,

и возникает быстрый писк,

по проводу ко мне и…

Так жду я, губы приоткрыв, и каменею.

Молчит мой серый телефон.

И шнур его – змея клубком.

И знаю я – молчит по ком.

1978

«Если начались такие дни…»

Александру Смогулу

Если начались такие дни,

что сгибают ветер пополам…

не бросай на ветер… Не словам

гнуться, пригибаться… Мы – одни

из немногих, но число нам – тьма

(непонятно – почему не «свет»)…

Непонятно, почему с ума

не сошли, вдыхая этот бред.

На особой тройке нас несет,

заостряя ветром лик-лицо.

Кроме Бога – кто еще спасет?

Уж скорее – наградит свинцом

кто-то, уж скорее – монумент,

чьи-то память и мемориал –

вместе и раздельно. Кто сказал,

что – опять – решающий момент?

Этот блеф – который раз! Блюет

полдержавы, половина – спит

в летаргии. Снова – недолет

или перелет, или… Хрипи

музыку, вышептывай слова

горлом, сдавленным любовью и тоской.

Склонимся друг к другу – горевать,

хохотать и руку греть рукой.

1989

«И не любовь уже – ничком…»

И не любовь уже – ничком

в подушку, спать – устало, долго.

Перегоревшим молоком

ушло, пропало – и без толка.

Шепнув «свободна» и вздохнув,

я дух перевожу, как стрелку

часов ручных, как сразу двух

зверей чрез реку – лайку с белкой. –

Задача мирная. Любовь

уже ничье не носит имя.

А если снится слово «кровь»,

то лишь с подтекстами другими.

1998

«У звезды пятиконечной…»

Звезда пленительного счастья…

А. С. Пушкин

У звезды пятиконечной

в красно-лагерном плену

кому – счастье, кому – вечность

Я ли в прошлое пальну

белой шариковой ручкой

раскольцованной рукой?

Лучше гляну в небо. Лучше –

не пойму – кто ты такой.

1998

«В стольном городе просторном…»

В стольном городе просторном

нам бродить бы да бродить,

не покорно, а упорно –

жизнь разматывая в нить

улиц, дышащих бензином,

переулочков кривых.

И в круженьи вольном, длинном

всё-то – вдох, и всё – поддых.

Горевать бы о снесенных –

помешавших новизне,

гостевать бы в теплых, сонных

темных двориках, во сне

разметавших ветви. Так бы

из конца – в другой конец

А Москва в проспектах зябнет,

вьется, рвется из колец.

Нам бы… Но на светлой кухне

я – послушная жена,

жду-пожду, пока не рухнет

домовая тишина.

У окна с мечтаньем вздорным

туго кутаюсь в печаль

в красны розаны на черном,

кашемировую шаль.

1988

«Ненужная тревога вечерами…»

Ненужная тревога вечерами

снует по дому в угол из угла.

Автопортретик в самодельной раме

свидетелем недужного «вчера»

мне обещает утреннюю радость.

Нубийской кошки легкое тепло

спит на коленях. Окнам Ленинграда

жить в петербургских стенах тяжело.

Ты желтый, нелюдимый, ты музейный –

как бы столица и как будто Рим,

Венеция, Париж ли… Густо сеял

работник-царь. Корабликом летим

невесть куда средь пышных декораций.

О Господи, помилуй, дай сменить

тревогу эту и закрытых граций

в саду всё Летнем на простую нить,

что доведет до дома, где тревоге

нет времени и места, где гостям

любезна кухня. И в таком прологе

намек на счастье. Верно к новостям

паук в углу…

1998

» Далматинцев и гончих, пастушьих и прочих собак…»

Далматинцев и гончих, пастушьих и прочих собак

на площадки салфеток сбежавших с французских шпалер,

что мне делать с глазами, друг на друга глядящими, как

сиротинки, подранки?.. Немыслимо. Как ты смотрел

мне в глаза – улыбаясь: «Ах, собаки у нас хороши!»,

над прозрачным столом, выпивая «за нас! за тебя!»…

Как мне быть с пустотой после: «Я… я решил…»?

Что там воет и воет, коль не стало Помпеи? Любя –

забывается?! «Всё, всё уляжется» –

трогаю горло рукой.

И не знаю, куда мне глядеть, чтобы больно не видеть твое

отраженье вокруг. «Может, встретимся как-нибудь…» –

голос другой

у тебя – где-то в мире не нашем, уже не моем.

Одного опасайся посреди дорогого житья –

далматинцев и гончих, пастушьих и прочих тоски –

многоглазой, ревущей, прорвавшей основы шитья –

что закружит тебя – и очнешься, и сбросишь силки.

1997

«Храмины, храмы, хоромы…»

Храмины, храмы, хоромы.

Рощи античных колонн.

Переговоры с Хароном

и троекратный поклон:

Греция, Рим, Византия.

Дальше – рукою подать.

Дальше – российский вития

в бозе начнет почивать.

Ты западня моя, Запад!

Берег последний высок.

Сроки побед и парадов

бьются о желтый висок.

1979

«Вот и снова воскресенье…»

Вот и снова воскресенье,

свет у краешка тахты.

И мне чудится спасенье

от валящейся беды,

от какой-то непонятной —

за напрягшейся спиной.

Гляну в небо долгим взглядом —

кто же? что же? Боже мой,

мой единственный, помилуй!

Всё мне чудится – вот-вот

верный ангел яснокрылый

нас к Фонтанке подведет…

Дом вблизи четверки конной,

и шаги мои легки.

Всё мне чудится спокойный

блеск изогнутой реки.

1994

ЗЕБРА

Вприпрыжку, через черные, бегом…

По белым, мелу, – легким каблуком

не вдавливаясь, не вдаваясь в суть

(белила, беспорочнось, белогрудь…)

По зебре – поперек, наискосок:

на белое – то пятку, то носок.

Размеренна разметка… Замело

дорогу снеголетным помелом.

Бело. А что там под? – не разобрать,

и я в пути запуталась, я – вспять,

я в оборот ключа, в круговорот

природы дома. Холодно. Коло —

тит. Колорифер. Колесо. Круги

перед глазами белы и легки –

как белые шерстинки, белый сон –

улыбкой окруженный с двух сторон.

Во сне я поняла, что нету тьмы,

пока есть я и ты, и Он, и мы.

Что белый свет все краски забелил,

вобрал, впитал, и – не видать чернил.

1990

«Вышью облако крестом…»

Вышью облако крестом,

солнце – гладью. Желтый лучик

разобьется о горючий,

обо мне плакучий дом.

В сто лучей, на сто свечей.

Златорунная кифара,

семиструнная гитара –

эхом эллинских речей.

Незатейливый узор

по лазоревому полю.

Кифареда свитой вольной

легких пальцев перебор.

1979

К ВОПРОСУ ОБ ЭМАНСИПАЦИИ

Самостоятельность моя –

самой стоять, не опираясь

на мужню руку. Всем на зависть:

не женщина, а статуя.

«Хозяин и его слуга

в тебе соседствуют на славу»,  –

так гостья редкая сказала

(а взгляд был темен и лукав).

«Свободно дышится, когда

живется, как тебе угодно:

варить не хочешь – спи голодной,

а кавардак – что за беда?

Не надо пальцы в кровь стирать,

стирая грязные рубашки,

терпеть нелепые замашки,

и что, и с кем, и где – гадать».

Я соглашаюсь: «Брак суров…

Рабыней легче… вот несчастье…»

Но циферблатик на запястье

заторопил. – И не до слов.

Закрылась дверь. Опять одна –

могу свободой упиваться,

могу паяцем посмеяться,

необходимость осознав…

И посмеялась. Боже мой,

как время терпеливо длится,

пока молчу я над страницей

о нити, втрое скрученной.

1978